Джозеф Бьюкенен - материализм, или затерянный Кабанис из США

Джозеф Бьюкенен — материализм, или затерянный Кабанис из США

Май 8, 2026

Автор текста: Friedrich Hohenstaufen

Версия на украинском и английском языках

Остальные авторские статьи можно прочитать здесь

К этому моменту мы рассмотрели множество сочинений первого десятилетия XIX века, ключевые книги таких авторов, как Биша, Белшем, Кабанис, Ришеран, Пинель, Альдини, Прохаска, Снядецкий, Ламарк, Роландо, Галль и Шпурцгейм. И даже если некоторые из этих авторов звучит незнакомо, то обо всех них хотя бы есть статья на Википедии, пусть даже на каком-то одном языке. Но тот автор, которого я взялся вычитывать теперь, не может похвастаться даже такой роскошью. Этот автор — Джозеф Бьюкенен (1785-1829). Поэтому прежде чем вычитывать его сочинение, я перевел небольшую биографическую статью, под названием «Джозеф Бьюкенен (1785-1829): пионер американской психологии» (1969). Там также приведен и небольшой обзор его главного сочинения. Поэтому вместо биографического вступления, я отсылаю к прочтению этой статьи. Сама биография Бьюкенена не особо богата событиями. Здесь же процитирую только несколько отрывков из нее:

В 1805 году Бьюкенен изучал медицину под руководством доктора Сэмюэла Брауна (Трансильванский университет), который познакомил его с трудами Эразма Дарвина, Юма, Локка и Гартли.
[…] Для описания взглядов Бьюкенена напрашиваются такие термины, как ассоцианист, энвайронменталист, материалистический монист и гедонист. В начале своей книги Бьюкенен ясно дает понять, что предпочитает материалистическое объяснение человеческой природы духовному.
[…] Один из таких выпадов последовал от преподобного Джона П. Кэмпбелла, который, выступая перед Синодом, причислил Бьюкенена к «атеисту Гоббсу и отребью в духе древнего эпикурейства».

Ещё стоит упоминания тот факт, что работа Бьюкенена была известна бывшему президенту США — Джону Адамсу, который её не оценил, посчитав, что сам спор материализма и спиритуализма бессмысленный и ни одна сторона в нем не сможет взять верх, но зная о том, что Томас Джефферсон симпатизировал материалистам и называл себя эпикурейцем, Адамс поинтересовался у своего друга по переписке, читал ли он Бьюкенена. Тогда Джефферсон признался, что не читал, но сам факт такого внимания к работе в 1817 году стоит того, чтобы быть отмеченным.

Философия человеческой природы (1812)

В начале того издания книги, которая у меня в руках (1969 год) приводится ещё одно введение от издателя, которое тоже может иметь некоторую ценность, ввиду того, что автор совсем уж малоизвестный. Но не трудно заметить, что в основу этого введения положена вышеприведенная биографическая статья, вышедшая в том же году. Издатель по имени Тома Верхейв представляет Джозефа Бьюкенена как почти забытого, но важного раннеамериканского мыслителя. Он настаивает, что книга интересна не только как философский трактат о человеческой природе, но и как ранний документ истории психологии. Через Исаака Вудбриджа Райли — Бьюкенен характеризуется как один из первых, кто в США дал систематическую защиту материализма, а также как ранний «физиологический психолог». Он связывает ощущение, мышление, волю и характер с телесной организацией, особенно с мозгом и нервной системой. Биографическая часть строится в основном на очерке сына Бьюкенена, Джозефа Родса Бьюкенена (который шизанулся на всю катушку, и токал темы про месмеризм, телекинез и божественные силы), включённом в исторические материалы о Кентукки. Из него следует образ необычного самоучки, изобретателя, медика, преподавателя, журналиста и политика. Бьюкенен родился в 1785 году, учился в Трансильванском университете в Лексингтоне, занимался медициной, математикой, оптикой, механическими изобретениями (даже предполагал создание самолета), педагогикой по системе Песталоцци, а позднее правом и журналистикой. Верхейв подчёркивает, что Бьюкенен стоит в традиции ассоциативной психологии. Среди главных источников влияния названы Эразм Дарвин, Дэвид Гартли, Дэвид Юм, Джон Локк, Исаак Ньютон и Иоганн Генрих Песталоцци. Поэтому очевидно, что его работа должна стоять где-то неподалеку от работы Томаса Белшема, ещё одного почти забытого материалиста из Британских островов.

Предисловие от самого Бьюкенена очень короткое. Он объясняет, что эта книга выросла из лекций для медицинского курса в Трансильванском университете. Он хотел начать медицинское преподавание с «метафизического исследования человеческой природы», потому что медицина, психология, мораль и воспитание должны опираться на понимание устройства человека. Когда медицинская школа не состоялась, он решил издать лекции, даже не доводя их до идеальной систематической формы, и поэтому он честно предупреждает о стилистических и терминологических недостатках. Так, он признаёт, что иногда неточно различает объект, идею и слово, как это уже ставили в упрёк Локку. Из прямо названных авторов Бьюкенен сам говорит, что больше всего заимствовал у Локка, Гартли, Юма и Дарвина. Всего в этой книге 15 глав и несколько дополнительных рассуждений. Мы рассмотрим их все, с пристальным вниманием, потому что ценность этой работы для материалистической традиции настолько же велика, как и ценность работы Томаса Белшема. И эта работа в не меньшей степени заслуживает полноценного перевода на русский язык.

Глава I. Вводное рассуждение о природе ума

Первая глава книги уже почти философский манифест. Бьюкенен начинает изложение с защиты индуктивного метода. Подлинная философия должна исходить не из произвольных гипотез, но из полного обзора фактов, их сравнения, классификации и постепенного восхождения к более общим принципам. Он прямо противопоставляет это «естественной» склонности людей сразу прыгать к первым началам, будто ум может интуицией проникнуть в самые сложные глубины природы. Главный вопрос главы в том, что такое разум. Сам Бьюкенен считает, что философы фактически предложили только две позиции.

«Согласно первому, человеческий разум есть независимая духовная субстанция, таинственным образом связанная с телом; приверженцы же второго доказывают, что разум — это лишь органическое состояние материи, подобное тому, что образует человеческий мозг. Последняя теория представляется мне наиболее рациональной, наиболее согласующейся как с отдельными атрибутами и свойствами разума и материи, так и с фактами, которые они в совокупности являют в человеческом организме.
[…] Большинство людей принимает доктрину о духовности с непоколебимой уверенностью. Даже беглый взгляд на самые очевидные свойства материи и разума обнаруживает между ними поразительное несходство. Заурядный исследователь, цепляясь за это поверхностное различие, испытывая немалую гордость и личный интерес от возведения себя в ранг духовного, нетленного существа, полагает, будто он открыл факт, подтверждающий его унаследованное мнение; и с тех пор он придерживается этого взгляда с такой уверенностью, которая не позволяет ему внимательно прислушиваться к противоположным аргументам».

Но даже после такого боевого начала, его материализм строится ещё сравнительно осторожно. Бьюкенен признаёт, что мы не знаем ни материю, ни ум непосредственно в их «субстрате». Материю мы выводим из ощущаемых качеств — протяжённости, плотности, формы; разум — из сознания мыслей, чувств и волений. Поэтому нельзя так просто сказать, что материя самоочевидна, а дух невозможен. Но и нельзя, как священники, делать из различия ощущений и мыслей доказательство особой духовной субстанции. И материя, и разум известны нам только опосредованно. В итоге он признает некую долю скептицизма, как бы отдавая дань Юму.

Но далее он быстро возвращается в боевую позицию, и атакует популярный довод против материализма, будто материя слишком груба, пассивна и инертна, чтобы мыслить. Бьюкенен отвечает с учетом завоеваний физики и химии начала XIX века, что материя вовсе не мертва. Электричество, химические силы, магнетизм, движение планет, свет, теплота — всё это показывает, что материальная природа обладает тончайшими и мощнейшими активностями. Поэтому нет ничего абсурдного в мысли, что при определённой организации материя способна к чувствованию и мышлению. Бьюкенен буквально называет те позиции, которые он взялся защищать — «системой материализма», хотя из-за скептицизма он даже готов принять некие компромиссные формы гилозоизма и одушевления мельчайших частиц, если вдруг окажется, что это будет нужно. Главная задача для него состоит в том, чтобы материя могла образовывать все сложные явления самостоятельно. А сама мысль о том, что все зависит от организации — доказывается при помощи лестницы существ в духе Ламарка. Вся эта иерархия выстроена так, что усложнение организации происходит полутонами, без резких скачков, и тело человека не выглядит здесь как нечто совершенно революционное на фоне ближайших к нам животных. Из этого он делает вывод, что в этой лестнице существ все мы одинаково материальны, и разница сводится только к сложности организации. Если бы разум был чем-то таким революционным и принципиально иным, то и наши физические отличия от других животных были бы сильнее. Это не самая сильная аргументация, но всё равно в его оригинальных формулировках это звучит неплохо. В основном это материализм в духе французского сенсуализма XVIII века, где разум вполне признается, как эпифеноменальный результат организации, и не является полноценным редукционизмом, но близок к этому:

«То, что в человеке есть нечто, по праву именуемое «разумом», и что оно в непосредственном проявлении отлично от материи, материалистами не оспаривается. Когда материалист утверждает, что разум материален, он не имеет в виду, что слова «материя» и «разум» должны стать синонимами; он лишь полагает, что первоосновы объектов, которые эти слова обозначают, тождественны. Его теория постулирует, что разум есть органическое состояние материи; особое сочетание материальных элементов, способное проявлять свойства интеллекта. И, несомненно, ничто не может столь разительно отличаться от самих элементов материи, как особая форма их строения, приспособленная для интеллектуальной деятельности. Таким образом, этот довод в точности согласуется с органической теорией разума; и дальнейшее его развитие даст веское основание полагать ее истинность.
[…] Расширяя наши наблюдения за разумом — чье существование, непосредственное отличие от материи и постоянная связь с ней уже были отмечены, — мы увидим, что условия этой связи с определенными органическими состояниями материи сводятся к фактической подчиненности и зависимости. Те самые акты и атрибуты разума, на основании которых мы заключили о его бытии, не могут осуществляться без сопутствующих действий в сопряженной с ними органической субстанции. Восприятие, чувство, мысль, воля никогда не проявлялись каким-либо разумом без одновременного, сопутствующего процесса в головном мозге, в котором он пребывает; и ментальный акт в тех случаях, где возможно проследить его развитие, а вероятно, и во всех остальных, оказывается вторичным и производным от акта физического. Следовательно, сам разум должен быть подчиненным и зависимым, а не первичным деятелем, использующим органическую материю лишь как удобное орудие для своих нужд».

Самый главный аргумент в первой главе книги — зависимость разума от мозга. Ребёнок развивается как телесно, так и умственно в одно и то же время; старость разрушает как тело, так и ум; болезни мозга вызывают бред, меланхолию, безумие; давление на мозг при травмах черепа может временно «запереть» все умственные способности, и т.д. — набор аргументов вполне стандартный для того времени. Если бы разум был самостоятельной духовной сущностью, он хотя бы частично сохранял бы собственную деятельность при повреждении телесного «инструмента». Однако факты показывают иное. Мышление, чувство и воля исчезают или искажаются вместе с мозговыми процессами. И если разумность есть лишь атрибут живого мозга, «то следует ожидать, что иная пропорция частей этого органа или малейшее изменение в его внутреннем строении будут порождать те величайшие различия в интеллектуальных силах, которые мы встречаем среди людей. Таким образом, вышеупомянутый факт — а именно, что различные степени разумности, наблюдаемые у людей, а равно и у животных, могут быть объяснены различиями в строении и текстуре их нервных систем, — является весьма весомым аргументом в пользу материализма».

«[…] Разум, который спиритуалисты считают нематериальной, изначально активной и независимой сущностью, чьи действия и составляют наши чувства, мысли и волеизъявления, является в то же время лишь порождением мозга. Он совершенно неспособен самостоятельно инициировать и совершать те особые акты, которые должны характеризовать его природу. Из этого я заключаю, что подобного разума не существует».

Бьюкенен также пытается объяснить, почему разум и материя кажутся нам совершенно различными. Дело в том, что материальные объекты мы воспринимаем через внешние чувства, а мысль — через сознание. Но различие способов восприятия ещё не доказывает различия самих субстанций. Один и тот же мозговой процесс, если бы мы видели его как физическое событие, казался бы материальным; если же он дан нам внутренне, он называется мыслью. Бьюкенен не отрицает субъективного различия, но лишает его магического контекста, при переходе к сфере онтологии. И хотя Бьюкенен склоняется к материализму и говорит об этом прямо, в открытую высмеивая спиритуалистов и называя их учение полным абсурдом, тем не менее он заверяет, что дальнейшая система не будет зависеть от принятия этого тезиса. Даже спиритуалист, если он признаёт соответствие между умственными явлениями и телесными процессами, может принять последующие физиологические законы. Он собирается выстроить новую материалистическую психологию таким образом, чтобы её фактическая часть оставалась убедительной даже для противника.

«В наше время общепризнано, что последователь спиритуализма может разрабатывать важнейшую часть метафизики — законы, управляющие нашей психической деятельностью, — не обращаясь к вопросу о конечном устройстве самого интеллекта. Подобным же образом и материалист может исследовать физические принципы и законы человеческой природы, не прибегая к собственным взглядам на природу разума для доказательства своих положений. Именно такого плана я намерен придерживаться
[…] Мне представляется вполне доказанным, что физические процессы — это единственное, что существует в действительности. Однако те, кто со мной не согласен и полагает, что за видимой сценой реальности скрывается нечто большее, чем призрачные тени и воображаемые сущности, могут и впредь хранить это убеждение, не вступая со мной в противоречие ни по одному частному вопросу, за исключением выбора слов. То, что я утверждаю касательно материи, организованной интеллектуально, покажется им верным, если будет изложено на языке их собственной теории».

Глава II. Очерк физиологии

Вторая глава это уже краткое введение в устройство человеческого тела. Бьюкенен объясняет, что многие читатели недостаточно знакомы с физиологией, а без этого дальнейшие рассуждения о чувствах, ассоциациях, воле и характере будут просто непонятны или понятны ошибочно. Общий принцип этой главы на удивление телеологичен по своей форме, и он буквально говорит про конечные причины (ещё в первой главе можно было заметить, что он верит в существование законов природы). Органы рассматриваются по их функциям в поддержании «приятного существования» и продолжения жизни. То есть тело описывается как система, устроенная для сохранения жизненного состояния, получения возбуждений, защиты от разрушения, питания и воспроизводства. Центральное место всё также занимает мозг. Он представлен как орган интеллектуальной жизни, источник и инструмент всего наиболее важного в человеке. По сути, он заявляет, что мы это и есть наш мозг, а все остальное тело не является строго необходимым, чтобы быть собой. Но мозг не может существовать изолированно. Ему нужны органы связи, защита, питание. Поэтому нервная система — т.е. мозг, спинной мозг и нервы — связывает центр с телом и внешним миром.

«Мозг, однако, является органом, особым образом предназначенным для великих целей разумной жизни. У человека он служит источником и орудием всего благородного и значительного. Если бы не было физически невозможно поддерживать его жизнеспособность и служить целям мышления без помощи вспомогательных частей, мы, вне сомнения, состояли бы из одного лишь этого органа, а всё сложное многообразие членов, из которых мы ныне созданы, оказалось бы бесполезным для достижения высшей цели нашего существования. Но законы материи и условия человеческого бытия препятствуют подобной простоте строения и делают использование подчиненных частей необходимым».

Органы чувств Бьюкенен описывает как главные источники умственного возбуждения. Через них мозг получает впечатления от внешнего мира. Нервы, идущие к остальным частям тела, обеспечивают внутреннюю коммуникацию. Поэтому тело не просто механическая оболочка мозга, а сеть взаимных влияний, без которых мозг просто не выживет. Скелет и мышцы рассматриваются как аппараты защиты и действия. Череп и позвоночник защищают мозг и спинной мозг; скелет поддерживает мягкие части; мышцы дают возможность перемещения, ручного труда, искусства и вообще преобразования мира. Здесь заметна характерная для Бьюкенена установка, что человеческая культура и техника тоже выводятся из физиологии. Искусства и ремёсла — продолжение работы мозга через мышцы, нервы и органы чувств, а их цель состоит в том, чтобы приносить нам комфортное, приятное существование, т.е. вся эта система подчинена сенсуалистическому, гедонистическому, или скорее утилитарному выводу. Дальше Бьюкенен описывает функционирование пищеварения, дыхания, кровообращения и т.д., что не несет такого уж большого значения, особенно учитывая количество рассмотренных до этого момента работ на подобную тематику. Всё это мы пропускаем, и переходим сразу к третьей главе.

Глава III. О природе и сохранении животной жизни

Здесь Бьюкенен развивает материалистическую физиологию жизни. Он отказывается понимать жизнь как сверхъестественный принцип в духе витализма. Обычный человек, видя только грубые механические свойства материи, склонен думать, что жизнь слишком необычна для материального объяснения. Но химия показывает, что материя не пассивна, что она обладает внутренними силами, способна к сложным комбинациям, и в разных формах даёт минералы, растения и животных. Так что животная жизнь это тоже простой результат организации самых обычных материальных элементов. Элементы материи не уничтожаются и не получают мистических новых свойств при переходе от минерала к растению или животному; меняется только способ их соединения. Поэтому жизнь это не отдельная субстанция, а особая форма сложной организации. Бьюкенен вводит понятия organization, organic structure, vital structure. Их достаточно для обозначения жизненного состояния материи. Конечно же, организация не одинакова у всех существ. Человек, бык, собака, или даже разные органы одного тела — мозг, мышца, кость, мембрана — всё это имеет разные формы организации. Но все живые структуры обладают общими признаками, такими как чувствительность, движение, рост, поддержание структуры и распад. Далее нам объясняют хрупкость жизни через химию. Живое вещество состоит из сложных комбинаций элементов — кислорода, углерода, азота, водорода и других. Чем сложнее равновесие химических сродств, тем легче оно нарушается. Поэтому органическая материя нестабильна. Малейшее нарушение структуры может привести к смерти задолго до того, как анатом или химик увидит грубое повреждение. Вообще не трудно заметить, что Бьюкенен полностью принимает теорию атомизма. И говорит об этом вполне прямолинейно, хотя почти не употребляя само слово атом, заменяя его частицами, элементами, или элементарными началами:

«Сущностные качества материи неразрушимы. Обширные исследования в области химической философии учат нас, что ни один атом не может погибнуть или радикально измениться в своих основных свойствах. Лишь формы, в которых материя предстает перед нашими чувствами, могут быть разрушены или изменены. Наше невооруженное наблюдение не в состоянии проследить за элементами материи в их бесчисленных сочетаниях или даже удостовериться в непрерывности их бытия; на основании их исчезновения или обретения ими нового облика мы могли бы предположить их уничтожение или изменение; однако тщательное и точное исследование экспериментатора всё же позволяет выявить их неизменными, извлекая из скрытого или непривычного состояния.
[…] Таким образом, человеческий организм — это машина целиком материальная, состоящая из великого множества элементарных частиц, обладающих различными действенными энергиями, находящимися в непрерывном проявлении».

Затем Бьюкенен перечисляет внешние условия сохранения жизни. Теплота нам крайне необходима, но в избытке даже она разрушает; то, что холод убивает — тоже в общем-то очевидно. И дальше все строится на противопоставлении крайностей, намекая на то, что все существа этой планеты специально приспособлены к конкретным условиям, малейшее нарушение которых приведет жизнь к гибели. Атмосферное давление нужно для нормального состояния тканей; но его уменьшение или увеличение нарушает организм. Свет влияет на растительную и животную организацию, поэтому растения в темноте бледнеют и слабеют, но даже у людей видна разница между теми, кто живёт в замкнутом помещении, и теми, кто постоянно открыт солнцу. Гравитация также включена в жизненную систему: тело приспособлено к земному тяготению, и резкое изменение этого условия было бы разрушительным. Его аргументы при этом звучат вполне современно. Приведу пример как раз с гравитацией: «Если бы планета Юпитер состояла из той же материи, что и Земля, и была окружена атмосферой, человек не смог бы существовать на его поверхности. Его притяжение, более чем в 14 000 раз превышающее то, что испытываем мы, вкупе с пропорционально возросшим атмосферным давлением, было бы достаточно, чтобы мгновенно разрушить целостность наших организмов. Возможно, даже само железо под воздействием такого колоссального притяжения обратилось бы в жидкость». Потом он переходит к внутренним условиям. Пища не только дает питательные вещества, но и оказывает прямое поддерживающее влияние на желудок и связанные органы. Голод убивает нас не просто потому, что уже «кончилась материя» для крови, а потому, что организм лишается постоянного благотворного воздействия пищи. Это некое механическое упражнение, которое нужно самим органам. Однако важнейший внутренний принцип это кровь. Она питает ткани, поддерживает жизненное состояние, получает важнейшие свойства от воздуха в лёгких и распределяется по всему телу.

Сам процесс питания Бьюкенен объясняет через химию. Кровь, доведённая пищеварением и дыханием почти до жизненного состояния, соединяется с твёрдыми тканями. Потом он описывает, как в детстве мягкие ткани легко растут; как с возрастом они твердеют, рост прекращается, затем слабеет питание, затем угасает сохранение и организм подходит к смерти. Глава завершается полемикой с упрощённым стимуляционным пониманием жизни. Бьюкенен признаёт, что некоторые современные авторы правильно связывали жизнь с действием внешних агентов на организованное тело, но считает, что они недостаточно поняли специфичность каждого условия. Вместо того, чтобы доводить каждый параметр до оптимального значения, они рассматривают сразу все, как некий общий рейтинг баллов для поддержания жизни. Грубо говоря, допускают, что если выпивать по 2 литра алкоголя в день, но при этом есть овощи и делать утреннюю зарядку, то плюс перевесит минус и вред нейтрализуется. Однако нельзя заменить, например, недостаток воздуха избытком пищи; или недостаток теплоты избытком другого раздражителя. Жизнь требует правильного сочетания всех условий.

Глава IV. О возбудимости, возбуждении и восстановлении

Четвёртая глава вводит ключевые технические понятия всей системы: возбудимость, возбуждение и восстановление/обновление возбудимости. Поэтому Бьюкенен начинает с замечания о языке, описывая его эволюцию от первобытных времен до современности. Наука развивается, появляются новые идеи, и старый язык оказывается недостаточным. Поэтому нужны новые термины, которыми, правда нельзя злоупотреблять. Здесь он готовит читателя к собственному понятийному аппарату, хотя и пытается всеми силами отвадить читателя от пристрастия к созданию новояза (см. немецкая философия):

«Поскольку я заявил о некоторых притязаниях на оригинальность, можно было бы ожидать, что я создам новый технический язык. Однако в этом отношении я буду максимально сдержан: я не стану изобретать никаких новых терминов и не буду использовать выражений, которые не вытекали бы естественным образом из самих моих рассуждений. Что касается моего научного языка в целом, то главное, к чему я хотел бы привлечь внимание читателя, — это точность. Я буду стремиться употреблять термины в их изначальном и наиболее буквальном значении; и я просил бы читателя очистить их в своем сознании от той туманной и противоречивой мешанины смыслов и подобий смысла, которые они накопили, проходя сквозь труды столь многих авторов — естествоиспытателей, метафизиков и моралистов».

Он обсуждает слово excitability (возбудимость). В физиологии его уже употребляли разные авторы, но часто неопределённо. Бьюкенен хочет уточнить, что возбудимость это не отдельная жизненная субстанция и не таинственный флюид, а состояние организованной структуры, благодаря которому она способна реагировать на стимулы. То есть это условие существования самой ткани, а не какой-то самостоятельный агент. Следующий термин — возбуждение. Это тоже не какая-то особая способность, а простое механическое изменение, возникающее при действии стимула на возбудимую структуру. Когда свет действует на сетчатку, возникает зрительное возбуждение; когда мотив или впечатление действует на мозг, возникает сенсориальное или умственное возбуждение; когда нервный импульс действует на мышцу, возникает мышечное возбуждение. Стимул не создаёт жизнь из ничего, он только изменяет состояние уже возбудимой структуры. Поэтому жизнь не сводится к внешнему толчку, и чтобы он подействовал — нужна структура, способная возбуждаться, и нужен стимул, соответствующий этой структуре (мысли, чем-то напоминающие анти-сенсуализм и френологию Галля, но только на уровне всего организма, а не только мозга). Далее Бьюкенен описывает истощение возбудимости. Всякое возбуждение частично расходует способность органа к дальнейшему возбуждению. После сильной нагрузки мышца устаёт; после интенсивного ощущения орган чувства хуже реагирует; после сильного умственного напряжения мозг нуждается в восстановлении. Восстановление возбудимости (Renovation) происходит разными путями. Что-то восстанавливается через покой, что-то через приток крови и кислорода, а что-то через симпатическое влияние других органов. Бьюкенен приводит примеры. Если сдавить нерв ноги, то её движение нарушается; когда давление снимают, способность возвращается, часто с ощущением онемения и покалывания. Эти ощущения он связывает с процессом восстановления.

Кислород он считает главным фактором восстановления возбудимости через кровь. При остановке дыхания организм быстро теряет жизненную способность; а при возвращении дыхания и поступлении кислорода возможно оживление даже после кажущейся смерти. Он обсуждает случаи повешения, утопления, удушения углекислым газом, а также собственные эксперименты с усиленным дыханием, когда кровь насыщается кислородом и возникает ощущение покалывания. Бьюкенен также говорит о распространении возбуждения от одной части к другой. Если возбуждение возникает в одном органе, оно может через симпатию распространиться на другие части или на весь организм. Это важный мост к будущим главам об ассоциации. Организм для него выступает не как сумма независимых органов, а как система взаимных возбуждений. Из авторов и фигур в этой главе встречаются Эразм Дарвин, Бенджамин Раш и Джон Хантер. Приводится и контекст медицинских споров о жизненной силе, раздражимости и возбудимости, природе нервных флюидов и т.д., но в каждом подобном случае Бьюкенен старается снять с этих вопросов мистические наслоения. Но вообще можно заметить, что он старается почти не цитировать других людей и не ссылаться на имена современников или древних авторов. Никаких пространных исторических аллюзий здесь нет.

Главы V-VI. Различные виды возбуждения и их законы

В общем, каждый орган человеческого тела имеет особую структуру и особую функцию, а потому не может возбуждаться одинаково. Кость, мышца, сердце, печень, глаз, ухо, желудок — всё это разные органические машины, и каждая требует своего рода возбуждения. Поэтому, чтобы было проще работать, Бьюкенен выделяет три больших обобщающих класса: мышечное, чувственное и сенсориальное возбуждение. Мышечное — это сокращение мышц и все видимые движения тела. Чувственное — процессы в непосредственных органах чувств: глазу, уху, коже, вкусе, обонянии. Сенсориальное — процессы в мозге и спинном мозге, то есть то, что старые метафизики назвали бы «умом». Дальше он даже формулирует общие законы возбуждения.

Первый закон: количество или энергия возбуждения пропорциональна состоянию возбудимости органа и силе действующего стимула. Утром после сна органы действуют бодро, потому что возбудимость восстановлена; вечером после дневной нагрузки те же стимулы дают более слабый эффект. Чашка кофе, бокал вина, хорошая новость или приятное занятие могут временно усилить общий тонус. Для глаза он приводит опыт с оконной рамой и последующим взглядом на белую стену: части сетчатки, сильнее утомлённые светом, потом дают более слабое действие, а менее утомлённые — более сильное. На этом примере он показывает связь между стимулом, истощением и остаточным образом.
Второй закон: всякое действие становится легче при частом и сильном повторении. Это центральный пункт его психологии. На нём, говорит Бьюкенен, держится вся ткань человеческого характера, привычек, навыков, ремёсел и искусств. Первое действие обычно неясно, грубо, сопровождается сильным чувством и вниманием; повторение делает его точным, лёгким, менее мучительным и более управляемым. На примере табака, сначала он вызывает тошноту, рвоту, даже опасные эффекты, но повторение перестраивает органическую реакцию так, что вредное вещество становится привычным стимулом, без которого человек даже слабеет.
Третий закон: восстановление истощённой возбудимости зависит от силы восстановительных процессов, но не может накопиться сверх здоровой меры. Здесь Бьюкенен спорит с медицинской теорией «накопления возбудимости». Он утверждает, что если мышца, сетчатка или мозг отдыхают, они просто возвращаются к норме, но не становятся бесконечно более возбудимыми. Сколько бы человек ни спал, он не проснётся с большей силой, чем после достаточного нормального сна. У Джона Хантера, по описанию Бьюкенена, однажды пульс был приостановлен на три четверти часа, а дыхание — часть этого времени, но за этим не последовало какого-то чудовищного «накопленного» возбуждения.

Затем он подробно разбирает мышечное возбуждение. Мышечное сокращение — это изменение органической структуры мышечного волокна, сопровождаемое сближением частиц и уплотнением вещества. Как именно органическое изменение даёт механическую силу сокращения, Бьюкенен не берётся объяснить до конца. Здесь он рассуждает в духе эмпиризма. Мы не знаем скрытых энергий материи непосредственно, мы знаем только постоянные связи явлений. Не надо удивляться мышечному сокращению больше, чем связи тепла со светом или удара одного биллиардного шара с движением другого. Сила мышц, по Бьюкенену, огромна. Мышца весом в несколько фунтов может развивать силу, достаточную для поднятия тысяч фунтов. Дальше Бьюкенен различает источники мышечного возбуждения. Одни мышцы возбуждаются прямыми физическими стимулами: сердце кровью, кишечник пищей, и т.д. Другие, особенно скелетные мышцы, получают возбуждение через нервную систему, ассоциацию и волю. Но даже сердце и желудок не изолированы от мозга, ведь идеи и чувства могут влиять на их работу. Здесь он снова спорит с Хантером по деталям механизма возбуждения.

Шестая глава переносит анализ с мышц на органы чувств и мозг. Бьюкенен говорит, что чувственные органы отличаются между собой ещё сильнее, чем мышцы. У них обычно есть две части — это непосредственная нервная ткань, где совершается собственно чувственное возбуждение, и вспомогательный аппарат, который подводит стимул. В глазу непосредственный орган зрения это сетчатка, а остальные части глаза лишь направляют свет и защищают аппарат. В ухе всё аналогично, там есть собственно нервный орган слуха и внешне-механический аппарат. Вкус, обоняние и осязание устроены проще, но тоже имеют свои особые стимулы. Он критикует привычную классификацию пяти чувств. По его мнению, научно точнее либо свести их к четырём, либо расширить до шести. Зрение, слух и осязание несомненно различны. Вкус, обоняние и чувство/общая чувствительность имеют между собой сходства, но могут рассматриваться и как отдельные чувства. Особенно важна его категория feeling — чувство, или общая чувствительность, рассеянная по всему телу. Это не просто «осязание» как восприятие формы и давления, а способность организма испытывать тепло, холод, боль, химическое раздражение, внутренние ощущения. Далее он даёт функциональную характеристику чувств. Зрение — главное и наиболее изящное чувство; оно даёт почти все идеи, из которых строятся наука, философия и воображение. Слух работает со звуками, даёт представления о числе, величине и длительности, становится особенно важен через язык и музыку. Осязание сообщает о механических и математических свойствах тел, но, по Бьюкенену, оно медленнее, грубее и неточнее зрения. Он отвергает физиологическое мнение, будто интеллектуальное превосходство животных зависит от совершенства осязания. Здесь, считает он, смешали осязание с общей чувствительностью (ср. критика системы Кондильяка со стороны Галля). Вкус и обоняние дают мало философского материала, но важны для личной жизни и для науки о человеке. Ну а общая чувствительность тела — главный источник удовольствий и страданий, то есть фактически главный канал счастья и несчастья.

После этого он вводит фундаментальное различие между perception (восприятие) и sensation (ощущение). Восприятия — это такие действия органов чувств, которые мы принимаем за образы внешних вещей или за сами внешние вещи; они становятся элементами науки и искусства. Ощущения — такие действия, которые мы скорее воспринимаем как состояние самого органа, и которые непосредственно приятны или болезненны. Зрение, слух и осязание в основном дают perceptions (восприятия); вкус, обоняние и общая чувствительность — sensations (ощущения). Но граница не абсолютно резкая. Цвета и звуки сами по себе не всегда являются ни знаниями о внешнем мире, ни удовольствиями/страданиями. Бьюкенен всё же относит их к восприятиям, оставляя за sensation прежде всего приятное и болезненное.

Затем он обсуждает активный характер чувственного органа. Здесь появляются «изобретательные Дарвины», где он имеет в виду прежде всего Эразма Дарвина и, вероятно, Роберта Дарвина. Бьюкенен говорит, что Дарвины приводили опыты и доводы в пользу того, что орган чувств в восприятии не пассивен, а действует. Он сам добавляет опыт с хроническим солнечным спектром: когда он неосторожно слишком долго смотрел на солнце, у него остался устойчивый остаточный образ. При движении этого спектра по нарисованной линии линия кажется искривлённой, как если бы сокращение в сетчатке тянуло соседние части к центру. Похожий хронический спектр, говорит он, наблюдал и доктор Рид. Отсюда вывод, что в чувственном возбуждении сетчатки, а вероятно и других органов, есть нечто вроде фиброзного сокращения.

«Кратко исследовав природу чувственного возбуждения до этого момента, теперь надлежит вывести те общие принципы, которыми оно управляется. При этом я ограничусь главным образом органом зрения, на котором эксперименты проводятся и понимаются легче всего. Искусство зрения, или ментальная привычка определять расстояние, величину и форму по оттенкам цвета и расхождению лучей, было остроумно исследовано епископом Беркли в его теории зрения. Внутренняя природа зрительного возбуждения была с не меньшим успехом проанализирована доктором Дарвином из Шрусбери; и из его труда о глазных спектрах, опубликованного в «Философских трудах» Лондонского королевского общества, я заимствую описания экспериментов, демонстрирующих последующие законы чувственного возбуждения».

Дальше он формулирует законы чувственного возбуждения (не путать с общими законами).

Первый закон повторяет общий: действие зависит от силы стимула и состояния возбудимости. На примере зрения он описывает, почему в темноте мы плохо видим от недостатка стимула, а на ярком солнце — тоже плохо, но уже от избытка. Радужка регулирует количество света, но не всегда справляется с этим. Если выйти из тёмной комнаты на снежный яркий день, зрение будет болезненно ослеплено; если затем вернуться в темноту, сетчатка окажется слишком истощённой для слабого света.
Второй закон: если разные стимулы соединяются, они дают промежуточное возбуждение. В зрении это смешение цветов, когда красный и жёлтый дают оранжевый, жёлтый и синий дают зелёный и т.д.. Он пересказывает опыт Роберта Дарвина с кругом, раскрашенным цветами спектра. При быстром вращении отдельные цвета сливаются в один промежуточный. Аналогично во вкусе смесь уксуса и сахара даёт не просто сладкое и кислое, а промежуточный вкус; в слухе близкие тона могут частично сливаться.
Третий закон: всякое чувственное возбуждение имеет тенденцию продолжаться после удаления стимула. Горящий уголёк, быстро вращаемый в темноте, кажется огненным кругом. Свет свечи или заходящего солнца оставляет остаточные образы. Боль от ожога или ошпаривания продолжается после прекращения внешнего действия. Вкус лекарства может сохраняться часами. Чем меньше участок органа, подвергшийся сильному воздействию, тем легче действие может стать длительным. Здесь Бьюкенен снова упоминает Р. Дарвина, смотревшего на полуденное солнце и сохранявшего его спектр два дня, и свой собственный хронический спектр.
Четвёртый закон: если орган некоторое время был возбуждён одним видом действия, другой вид действия становится после этого легче, а иногда начинается сам собой. Это он показывает на противоположных цветах. После красного возникает зелёный спектр, после оранжевого — синий, после жёлтого — фиолетовый. Бьюкенен называет это libration of excitement — колебание, или либрация возбуждения. На медицинском языке отсюда выводится правило чередования стимулов: когда желудок истощил способность отвечать на одно лекарство, другое может снова вызвать действие.

Очень важен его переход к мозгу. Он прямо говорит, что когда в этой книге встречается слово mind, оно означает возбудимую структуру мозга. Всё сенсориальное возбуждение производно, и первоначально идёт из органов чувств. Действие органа не остаётся в нём, а проходит по нерву в мозг и там повторяется. Каждому органу и каждой части органа соответствует определённая часть мозга (ср. Галль, с которым сам Бьюкенен не был знаком). На опытах с цветами и двумя глазами он пытается показать, что одна и та же часть сенсориума не может одновременно совершать два разных действия: если разные цветовые действия совпадают в общем нервном пути, они или чередуются, или сливаются в промежуточное. После этого он выводит теорию идей и чувств. Идея — это повторение сенсориальной части восприятия без соответствующего действия внешнего органа. Sentiment/чувство — это повторение сенсориальной части ощущения. Непосредственные восприятия и ощущения сильнее, яснее и устойчивее, чем идеи, потому что оно непосредственно поддерживается внешним стимулом. Идея же кажется внутренней и зависимой от нас, потому что мы можем её вызывать, носить с собой, менять. Первоначальное восприятие и ощущение кажутся чем-то внешним, потому что мы не можем произвольно передвинуть или уничтожить его объект. Из этой разницы и рождается, по Бьюкенену, ложное метафизическое противопоставление материи и ума. Люди принимают различие обстоятельств возникновения за различие сущностей.

«Долгое время считалось, что цвета обладают внешним существованием. Ныне же общепризнано, что они представляют собой лишь деятельность органа, и по этой причине их ошибочно называют ощущениями. В действительности они являются порождениями сетчатки в той же мере, что и восприятия в целом, в структуре которых они проявляются. Эти разительные внешние различия между нашими восприятиями и идеями служат источником распространенного заблуждения относительно разницы между свойствами материи и атрибутами разума. Наше знание о первых ошибочно рассматривается как состоящее исключительно из восприятий, а наше осознание вторых — как состоящее лишь из чувств и идей; в результате эти внешние различия между ними принимаются за сущностные».

Если какой-либо орган чувств отсутствует с рождения, соответствующие идеи никогда не появятся. Если же орган уничтожен после того, как мозг уже научился повторять его действия, запас идей сохраняется, но постепенно тускнеет, если не освежается новыми впечатлениями. В этом контексте Бьюкенен неожиданно упоминает Гомера и Мильтона. В их сценах, говорит он, есть ослепительное изобилие света, которое, возможно, связано с долгим перерывом в глазном возбуждении.

Глава VII. Единство возбуждения и обычные стимулы жизни

Седьмая глава вводит принцип unity of excitement — единства возбуждения. Речь идёт о том, что действия разных органов не изолированы. Возбуждение одного органа стремится распространяться на другие и усиливать общий тонус системы. Бьюкенен сразу отделяет свою позицию от Брауновской теории жизни шотландского врача Джона Брауна. По мнению Бьюкенена, тот ошибался, когда считал возбудимость одинаковой во всех частях тела и одинаково затрагиваемой любым локальным стимулом. Он язвительно замечает, что более противоречащее чувству и разуму мнение трудно найти, если не считать «святых тайн» некоторых богословских систем. Собственная позиция Бьюкенена тоньше: возбудимая структура не едина по природе, но непрерывна как ткань. Всё тело связано органически, а нервная система здесь главный посредник. Мозг выступает как «великий эмпорий возбудимости», центральный пункт всех сложных движений. Поэтому всякое возбуждение имеет тенденцию распространяться по системе. Взаимное поддержание и усиление одновременных действий и есть единство возбуждения. Он снова использует опыты со зрением. Если смотреть на синий квадрат на жёлтом фоне, остаточные спектры оказываются более яркими и изменёнными, потому что возбуждение центральной и окружающей частей сетчатки как бы взаимно распространяется. Здесь он спорит с Р. Дарвином, который объяснял такие эффекты попаданием постороннего света. Бьюкенен считает, что это не рассеянный свет, а распространение самого процесса возбуждения по сетчатке.

Дальше он описывает естественные направления распространения. Всякое действие органа чувств идёт по нерву к мозгу и там повторяется. Любая чувствительная часть тела, если её нерв не перерезан и не сдавлен, сообщает своё действие сенсориуму. Обратно, сильное возбуждение мозга может идти вниз по нервам к мышцам. Распространение не хаотично. Зрительное возбуждение само по себе не может просто перейти в слуховое и вызвать идею звука. Для этого нужен либо соответствующий внешний стимул, либо установленная ассоциация. Здесь Бьюкенен подводит мост к следующей главе: единство возбуждения даёт общий тонус и тенденцию к распространению, но уже ассоциация создаёт устойчивые каналы перехода от одного действия к другому. Среди иллюстрирующих это примеров, самая яркая аналогия с пороховыми дорожками.

«Представим, что по полу рассыпана дорожка пороха, расходящаяся на множество ветвей, подобно нервной системе; и пусть каждая ветвь оканчивается каким-либо легковоспламеняющимся материалом — хлопком, спиртом, трутом или губкой, кои будут представлять мышцы и органы чувств. Кислород в окружающем воздухе будет олицетворять обычные раздражители, что ежедневно воздействуют на нас. Всё это устройство можно сравнить с человеческим организмом, почивающим на пуховой перине в час рассвета. Живительный воздух, соприкасаясь с горючими веществами, не воспламеняет их; точно так же и обычные стимулы, воздействуя на дремлющую систему, не вызывают привычного возбуждения. Но стоит поднести пламя свечи к кусочку трута, как тот вспыхивает и зажигает пороховой след; пламя стремительно бежит по нему к самому центру, откуда мгновенно передается по остальным ответвлениям ко всем горючим материалам, и вот — весь аппарат охвачен огнем. Точно так же, стоит лишь поднять оконную занавеску, позволяя солнечному лучу коснуться век спящего, как его сетчатка приходит в возбуждение. Импульс быстро передается по зрительному нерву, пробуждает весь сенсориум и оттуда, посредством симпатии и ассоциации, отражается в каждом органе всей системы. Ухо начинает различать вибрации, которые до этого оставались тщетными; осязание распознает прикосновение постели; локомоторные мышцы сбрасывают одеяло, выпрямляют тело, и человек шагает вперед в полном расцвете жизненного возбуждения».

Вторая половина главы это обзор обычных стимулов жизни. Первый и самый главный — свет. Через глаз входит большинство восприятий и идей, а свет первично возбуждает этот поток. Второй стимул — caloric, теплород, или теплота. Бьюкенен не считает, что тепло действует просто своим количеством. Стимулом является изменение количества теплоты: приток даёт ощущение жара, отток даёт ощущение холода. Третий стимул — звук. Мир постоянно производит самые разные звуки — ветер, вода, дождь, насекомые, животные, человеческий голос, механический труд, музыка. Мы замечаем только громкие, странные или значимые звуки, но незамеченные звуки тоже действуют на систему. Внимание охватывает лишь малую часть возбуждений; незамеченное не значит несуществующее. Четвёртая группа — механические стимулы осязания и общей чувствительности. Здесь и тяжесть тела, и контакт с поверхностями, и движения, и ремесленный труд, одежда, воздух, влажность. Он замечает, что разные ткани по-разному стимулируют кожу. Так, лён мягче хлопка, а хлопок мягче фланели; замечено, что свежевыстиранная одежда действует сильнее ношеной. Пятая группа — запахи. Обычно они слабы, но сильные запахи вроде аммиака могут быстро вывести человека из обморока. Шестая и важнейшая внутренняя группа — пища, кровь и секреты. Желудок, говорит Бьюкенен, — главный источник сильного и эффективного ощущения; от него зависит общий тон наших чувств, «духов» и даже преобладающие черты характера. Здесь дается почти физиология темперамента через пищеварение. Кровь и секреты действуют главным образом через растяжение. Кровь растягивает сердце и артерии, возбуждая их к сокращению и поддерживая циркуляцию. Допускается как возможность, что кровь и секреты стимулируют также чувствительность всех частей тела.

Глава VIII. Об ассоциации

Восьмая глава — ключевая для всей книги. Бьюкенен определяет ассоциацию как искусственно установленную связь между различными порциями возбуждения. «Искусственно» здесь значит не произвольно, а приобретённо, т.е. связь возникает не от самой природы вещей, а через опыт, повторение, совместное или последовательное возбуждение. Здесь же он сразу уточняет термин. Нельзя говорить, что причина и следствие «ассоциированы», потому что они связаны естественно. Нельзя говорить, что действие органа чувства и соответствующее действие мозга «ассоциированы», потому что это природная нервная связь. Нельзя также называть ассоциацией случайное и мимолётное совпадение. Ассоциация возникает тогда, когда два действия часто возбуждаются вместе или друг за другом, и в итоге одно начинает вызывать другое. По сути, это условный рефлекс, привычка. И примеры здесь довольно простые. Мы часто видим лошадь и слышим её ржание одновременно; потом один звук ржания вызывает в нас зрительную идею лошади. Ребёнок учится закрывать глаз, когда к нему приближается опасный предмет; потом сама зрительная картина приближающегося объекта вызывает сокращение круговой мышцы глаза, даже если человек волей хотел бы не моргать. Бьюкенен настаивает на материальном посреднике ассоциации. Зрительное действие не может мистически вызвать сокращение мышцы; оно должно пройти по нервному пути, от сетчатки по зрительному нерву к мозгу, а затем по другому нервному пути к мышце.

«Если бы подобной связи не существовало, впечатление, полученное моей сетчаткой, не могло бы вызвать смыкание глаза;
с тем же успехом оно могло бы привести в движение веки какого-нибудь китайского мандарина».

Механизм ассоциации он объясняет так. Когда изображение лошади действует на глаз, а ржание — на ухо, зрительное и слуховое возбуждения одновременно проходят в соответствующие отделы мозга. Их совместное действие возбуждает промежуточную мозговую область. При повторении вся цепь приобретает лёгкость воспроизведения. Позже слуховое возбуждение одно проходит к мозгу, возбуждает промежуточный участок, а тот — зрительный отдел, и возникает идея лошади. Ассоциация, следовательно, есть «искусственное единство возбуждения», канал, протоптанный повторением. Это не последний, не первичный принцип, а результат двух более общих свойств. Во-первых, тенденции возбуждения распространяться, и во-вторых — способности действия становиться легче от повторения. В этом пункте Бьюкенен очень близок к ассоцианистской линии Гартли, хотя в самой главе Гартли прямо не цитируется. Но отличие Бьюкенена в том, что он грубее и физиологичнее. У Гартли уже были сдвиги в этом направлении, но в основном у него, как у Локка и Юма, ассоциация ещё часто выглядит как связь идей в сознании; у Бьюкенена это уже канал возбуждения в нервной системе.

Томас Белшем — английский асоцианист того же времени

Обычно ассоциации проходят через сенсориум, то есть через мозг. Но он допускает и исключения. Если нервы разных мышц и чувствительных волокон соединяются до входа в мозг, некоторые ассоциации могут устанавливаться периферически. Он приводит пример мышц пальцев. Сгибатели часто действуют синхронно при сжатии руки, и их связь может поддерживаться общим нервным стволом. Здесь упоминается случай доктора С. Брауна: у одной женщины чувствительность руки была разрушена, но сократимость мышц сохранялась. Она могла держать предмет волевым усилием, но как только внимание отвлекалось, пальцы расслаблялись и предмет падал. Бьюкенен объясняет это тем, что обычно удержание поддерживается ассоциацией мышечного действия с ощущением предмета в руке, но когда чувствительность исчезла, то ассоциация перестала работать. Он особенно подчёркивает быстроту и силу ассоциаций. Глаз закрывается быстрее, чем успевает вмешаться размышление. При испуге мышцы мгновенно прыгают в действие. Слово вызывает связанную идею с такой скоростью, что внимание не успевает проследить процесс. Образованный человек может иногда разъединить слово и идею, если он привык анализировать, но ребёнок и неграмотный взрослый обычно не могут. Они мыслят через слова и не умеют остановить этот механизм. Особенно сильны ассоциации, установленные рано, часто и неизменно. Идеи расстояния, величины и формы связаны с оттенками света, движениями глаз и зрительным опытом так рано и так постоянно, что кажутся частью самого восприятия. Геометрическая фигура, полученная через глаз, окрашена видимостью и цветом, а полученная через осязание — твёрдостью. Полностью очистить её от этих чувственных следов невозможно. Так же трудно разъединить движения безымянного пальца и мизинца, потому что они долго действовали вместе.

Факторы силы ассоциации это энергия первоначального возбуждения, частота повторения без примесей и ранний возраст образования. В обучении речи, песне или ремеслу успех зависит от внимания, интереса и повторения. Если посторонние идеи вмешиваются и разрывают цепь, требуется больше повторений. Поэтому механическое искусство сначала грубо и неудачно, но через повторение движения мышц связываются с восприятиями и идеями, и новичок становится мастером. Анализируя роль возраста, особенно важным становится детство. У ребёнка возбудимая структура подвижна, привычки ещё не закреплены, действия пока разрозненны, поэтому новые связи легко навязать. У взрослого почти каждое действие уже вплетено в старые ассоциации, и новую дисциплину приходится вводить против сопротивления прежней. Поэтому взрослый труднее учится новым искусствам. Но Бьюкенен уточняет, что старый специалист в своей области может усваивать новое быстрее подростка, потому что новые элементы лишь добавляются к уже готовой системе связей.

Дальше он говорит о пределах ассоциации. Конечно, она может связывать почти все виды мышечного, чувственного и мозгового действия. Но органы чувств не полностью ей подчинены. Поэтому ассоциация может идти от чувственного действия к идее или мышце, но не может произвольно вызвать само чувственное действие без стимула. Иначе говоря, идея света не заставляет сетчатку видеть свет. Артерии и кишечник тоже ограничены. Их действия имеют собственные стимулы и лишь частично связываются с другими процессами. Здесь он критикует Дарвина. Различные эффекты ассоциации, по его мнению, дают единственную реальную основу для «фантастических и неопределённых» представлений Дарвина о четырёх сенсориальных способностях. Для того, чтобы понять, что именно тут имеется ввиду, желательно, конечно, прочитать работу самого Дарвина. Так просто претензии не совсем ясны. Бьюкенен считает, что то, что Дарвин разносит по отдельным «способностям», лучше объясняется единством возбуждения, ассоциацией и волей. Затем ассоциации распадаются на collateral и consecutive — одновременные и последовательные.

Collateral associations образуются, например, в языке. Письменный знак слова, его звук, смысловой sentiment и движения голосовых органов связаны в один пучок. Любой элемент стремится вызвать все остальные. Хотя сила направлений различна и звук имени лошади легче вызывает образ лошади, чем образ лошади вызывает точное слово. Поэтому при старости, болезни или давлении на мозг человек часто теряет способность подобрать слово к идее, но сохраняет способность понимать слово, когда слышит его. Движение от идеи к знаку слабее, чем от знака к идее; поэтому первое нарушается раньше.

Consecutive associations возникают, когда одно действие следует за другим, причём второе начинается до полного исчезновения первого. Так устроены многие ритмы жизни. После акта дыхания нехватка кислорода вызывает неприятное ощущение, оно запускает вдох, затем выдох, и так продолжается вся жизнь. При изучении алфавита — зрительный образ буквы, её звук и движения произношения связываются collateral, а сами буквы в ряду — consecutive. Бьюкенен отвергает ретроградную ассоциацию, потому что второе звено само по себе не вызывает предшествующее. Мы не можем без специальной тренировки повторить алфавит назад. Когда кажется, будто обратная ассоциация существует, это, вероятно, патологическая или особая стимуляция, а не собственно ассоциативный закон. В конце он иллюстрирует всё это обучением игре на фортепиано. Девушка сначала связывает нотные знаки с их названиями и произношением; затем добавляет длительность, тон, соответствующую клавишу и движения пальцев. Сначала исполнение медленное и несовершенное, но повторение связывает зрительные, слуховые и мышечные элементы. Постепенно последовательные группы действий соединяются, и она уже играет без нотной книги.

Глава IX. Об идеях, их ассоциациях и абстракциях

Следующая глава начинается с уточнения термина conception — «концепция», «представление», «умственное схватывание». Бьюкенен употребляет его очень широко: почти для всех интеллектуальных действий, особенно для идей и чувствований. Он признаёт, что у более строгих систематических авторов термин имеет более узкое значение, но для его «элементарного трактата» этого достаточно. Затем он расширяет понятие association. В предыдущей главе ассоциация означала искусственно установленную связь между действиями, которые по природе различны. Теперь он вводит также natural associations — естественные ассоциации. Например, цвет лошади и её видимая форма связаны естественно, потому что мы не можем воспринять их отдельно; а связь между лошадью и её именем уже искусственная, созданная обучением. Он сохраняет также различие collateral и consecutive associations, т.е. одновременные и последовательные ассоциации. Дальше он обсуждает природу идеи. Бьюкенен упоминает мнение, будто древние метафизики считали идеи самостоятельными существованиями, которые переходят от предметов в разум. Сам он не берётся подробно говорить о древних из-за недостатка специальной учёности:

«Однако я считаю себя вправе утверждать, что это же мнение весьма несправедливо приписывается Локку и его последователям представителями более поздней и популярной школы. Сочинения этого великого мужа, который заслуживает в данной науке того же ранга, какой Ньютон занимает в математике и натуральной философии, действительно не содержат явных суждений по этому вопросу, поскольку он никогда не обсуждал его напрямую».

Локк, по Бьюкенену, был настоящим эксперименталистом, и поэтому он фиксировал существование идей, исследовал их очевидные свойства и не занимался пустой спекуляцией об их внутренней природе. Собственная позиция Бьюкенена проста и физиологична. Идея — это повторение сенсориального действия, которое прежде составляло часть восприятия. То есть когда мы видим предмет, возникает чувственное действие органа и мозговое действие; когда потом вспоминаем предмет, повторяется главным образом мозговая часть этого прежнего действия. Затем следует важный скептический блок. Наши идеи, если рассматривать их как представителей внешних вещей, очень несовершенны, и они не похожи на те внешние силы, которые их вызывают. Мозговое возбуждение не может быть подобно химическим, механическим или иным реальным энергиям материи. Поэтому идеи не дают нам прямого знания сущности внешних вещей. Здесь Бьюкенен близок к Юму, и говорит, что мы не видим саму причинную силу, а вместо этого знаем только порядок опыта. Но вдруг Бьюкенен делает исключение для математики. Математические идеи, по его мнению, действительно совпадают со своими объектами. Идея числа три осуществляется тремя различными точками мозгового действия; идея треугольника — треугольной линией возбуждения; идея геометрического тела — возбуждением некоторого объёмного участка мозга; идея движения — реальным движением действия в соответствующей области. Местами это может напоминать даже какой-то отдаленный аналог позиции Канта по врожденным структурам разума, хотя это, безусловно, совсем не так, и математика всё таки обусловлена опытом. Вот пример:

«Наши математические идеи, в сущности, подобно скелету в человеческом организме, образуют интеллектуальный каркас, который пронизывает и поддерживает всё здание человеческого знания».

Особенно интересно его объяснение идеи геометрической твёрдости, или объёмности. Бьюкенен считает, что мы не воспринимаем объём прямо каким-то одним чувством. Зрение и осязание дают прежде всего поверхности, протяжённость, форму, движение. А объёмность формируется через ранние ассоциации между движениями тела, мускульными ощущениями, зрительными и осязательными восприятиями. Младенец движется, касается предметов, видит их, чувствует сопротивление, и на этой основе мозг строит представление трёхмерного пространства (ср. Кондильяк и идеологи).

После этого Бьюкенен классифицирует ассоциации идей. Во-первых, есть естественные одновременные ассоциации свойств одного объекта: цвет, форма, плотность, тяжесть, вкус. Так мы воспринимаем кусок сахара как белый, твёрдый и сладкий; эти свойства становятся связанными в едином комплексе. Во-вторых, есть одновременные ассоциации предметов, соседствующих во времени и пространстве, такие как мебель в комнате, дома в деревне, элементы пейзажа. Они не связаны сущностно, но мы воспринимаем их вместе, и поэтому они соединяются в памяти. В-третьих, есть ассоциации между данными разных чувств, такие как всё тот же вид лошади и звук её ржания; ну или белизна сахара и его сладость. Последовательные ассоциации возникают из порядка событий. Природа находится в постоянном движении, причина производит следствие, одно состояние сменяет другое: «Театр природы, в котором мы обитаем, являет собой не застывшую сцену, но картину, пребывающую в непрерывном движении в силу собственных энергий и согласно установленным законам причинности. Окружающие нас объекты всякую минуту предстают в новом свете». Наши восприятия повторяют этот порядок, и потому идеи тоже связываются последовательно. И здесь Бьюкенен прямо ссылается на Юма, говоря, что опыт является нашим единственным проводником в делах причинности. Мы не постигаем скрытую силу причины, но ассоциация соединяет в уме идею причины с идеей следствия. Именно из этого перехода мысли от причины к следствию, сопровождаемого чувством внутреннего «усилия» или «принудительности», рождается наша слабая идея силы или власти, в том числе и силы в смысле законов природы. Бьюкенен интерпретирует Юма через материализм, потому что для Юма причинность — это привычка ожидания, а для Бьюкенена это уже ассоциативная дорожка возбуждения в сенсориуме. Опыт, говорит он, почти полностью состоит из таких ассоциаций причины и следствия. Почти все искусства и науки, кроме математики, основаны на причинности и потому зависят от ассоциации.

Далее он вводит extemporary association — временную, мгновенную ассоциацию по сходству. Когда мы видим портрет знакомого, часть зрительного возбуждения совпадает с тем, что возникало при виде самого человека, и эта часть вызывает весь комплекс идеи. Когда мы видим событие, похожее на прежнее, сходство вызывает воспоминание о прошлом случае и помогает предсказать последствия. Так работает опыт государственного деятеля, военного, художника, ремесленника, философа. Но этот же механизм объясняет и суеверие. Робкий человек в тёмном месте вспоминает рассказы о духах, домовых, чудовищах, привидениях, и поэтому его внимание уже настроено на страшные объекты; любой смутный силуэт мгновенно ассоциируется с готовым образом и достраивается воображением. Так появляется вера в привидения.

Затем он переходит к вниманию, которое имеет две основы. Первая — центральное положение идеи в соответствующем сенсориальном отделе. В зрении это видно особенно ясно. Только центр сетчатки даёт отчётливое восприятие, и поэтому мы поворачиваем глаз так, чтобы предмет оказался в центре зрения. Аналогичный «центр внимания» Бьюкенен предполагает и в мозговых отделах других чувств. Вторая основа внимания — связь главной идеи с одновременными идеями и чувствованиями в других отделах сенсориума. Когда одна идея становится преобладающей, она вызывает связанные с ней зрительные, слуховые, моторные и эмоциональные элементы; так вся умственная система концентрируется на одном предмете. После этого Бьюкенен делает принципиально гедонистический вывод:

«Самое сильное чувство, переживаемое в тот или иной момент, закономерно внушает разуму — или вводит в центры внимания всего сенсориума — все те идеи и восприятия, с которыми оно наиболее тесно связано. И если некая идея будет случайно возбуждена с такой силой, что привлечет к себе внимание лишь по этой причине, она мгновенно будет отброшена и принуждена к исчезновению, если только не сумеет породить преобладающее чувство. Таким образом, становится очевидным, что чувство является одновременно и первоисточником, и конечной целью всех душевных и телесных усилий человека. Оно управляет: его вниманием; током его идей; чередой его волевых поступков. Вся задача человеческой жизни сводится к тому, чтобы сделать это чувство приятным — как в настоящем, так и в будущем. Эпикуреец и стоик, атеист и ревностный верующий — каждый из них, следуя своим путем и сообразно своим убеждениям, преследует одну и ту же конечную цель: приятное ощущение».

Даже стоицизм здесь разоблачён как обходной способ добывания приятного чувства. Затем, от внимания он переходит к абстракции. Все первичные идеи сложны (и тут он критикует Локка за его структуру простых и сложных идей), ведь они состоят из частей, связанных в соответствии с составом внешних объектов. Но одни и те же элементарные свойства встречаются во многих вещах. Повторение сходных элементов ослабляет их связь с индивидуальными деталями и делает их более лёгкими для отдельного внимания. Так возникают абстрактные идеи. Видя множество индивидуальных предметов одного рода, мы постепенно выделяем общие свойства и формируем идею вида; видя множество разных комбинаций цвета, формы, величины, движения, мы учимся отделять простые элементы. Но Бьюкенен не верит в полностью самостоятельные абстракции, он явный номиналист. Нельзя ясно представить цвет без протяжённости или видимую протяжённость без цвета. Абстракция не уничтожает сложный комплекс, а лишь позволяет сделать один элемент предметом внимания, тогда как остальные отступают в тень.

В конце главы он разбирает язык как инструмент мышления. Большая часть наших рассуждений касается не отдельных образов вещей, а отношений между идеями, то есть пропозиций. Отдельные слова рано связываются с идеями, а предложения с отношениями между идеями. В обычном мышлении мы часто не воспроизводим сами идеи полностью, а оперируем словами как их заместителями. Слова короче, легче, последовательнее, быстрее, чем полные сложные представления. Таким образом наш разум экономит силы, и вместо всей картины предмета он запускает слуховую или речевую цепочку слов. Бьюкенен признаёт пользу такого «замещающего мышления», но отвергает крайнее мнение некоторых новых авторов, будто только благодаря словам мы вообще можем мыслить об общих идеях. Нет, говорит он, мы способны мыслить абстрактные свойства и без слов; язык лишь облегчает и ускоряет работу. Это очевидный упрек школе Кондильяка, и подобным образом его теорию языка уже критиковали как минимум Ламарк и Галль. И здесь Бьюкенен снова хвалит Локка:

«Попутные, но при этом ясные и глубокие замечания Локка по данному вопросу описывают всё положение дел именно так, как оно в действительности предстает перед взором сознания. Всё сводится к следующему: изначально мы мыслили — и всё еще способны мыслить — о любом предмете, вызывая в уме лишь те идеи, которые принадлежат непосредственно ему; ради удобства в привычных вопросах мы научились достигать практических целей полноценного мышления опосредованно, с помощью слов. Иными словами, мы приучились подменять деятельность всех органов чувств краткими и легкими слуховыми актами».

Глава X. О чувствованиях, эмоциях и страстях

Десятая глава это теория эмоций, построенная снизу вверх. Бьюкенен начинает с органов вкуса, запаха и общей чувствительности. Эти органы не дают ясного научного знания об объекте, как зрение или осязание формы; они дают sensation — ощущение, главным свойством которого являются удовольствие и боль. Когда мозговая часть такого ощущения позднее воспроизводится без самого внешнего раздражителя, Бьюкенен называет это sentiment. В обычной речи это называют эмоцией или страстью. Главная задача этой главы — доказать, что эмоции и страсти не являются самостоятельными духовными силами. Они составлены из простых sentiments, а простые sentiments происходят из ощущений. Иначе говоря, любовь, ненависть, страх, ревность, эстетическое чувство, моральное чувство — всё это переработанные, соединённые и ассоциированные телесные удовольствия и боли. Здесь он снова акцентирует на роли желудка, как делал это раньше в седьмой главе, и как ещё будет делать впоследствии:

«В повседневном круговороте стимулов подтверждается, что желудок является местом мощного чувственного воздействия, которое благодаря единству возбуждения способствует общей активности всей системы. Тем не менее, мы редко осознаем, что это важное действие вообще происходит».

Сначала он объясняет простые эмоции. Любой физический стимул, действующий на чувствительность организма, вызывает приятное или болезненное ощущение. Иногда стимулом является не положительное действие, а отсутствие привычного условия. Так, отсутствие пищи даёт голод, отсутствие питья — жажду, отсутствие свежего воздуха — удушье, недостаток тепла — холод. То, что вызывает удовольствие, называется добром; то, что вызывает боль, называется злом. Когда объект вызывает удовольствие или боль, его зрительная, осязательная или иная идея связывается с соответствующей эмоцией. Кусок сахара видим и осязаем одновременно с тем, что он сладок; поэтому его вид потом вызывает слабое удовольствие и желание попробовать. Книга, в которой мы прочитали приятный рассказ, вызывает связанное с ним чувство. Мысль о прикосновении свечи к пальцу может частично оживить боль. Так всякий объект, способный приносить благо или вред, получает эмоциональную окраску через ассоциацию. Бьюкенен даёт схему градаций.

Для приятного объекта: простая идея вызывает слабую приятную эмоцию. Идея наслаждения объектом вызывает желание; вероятность обладания вызывает надежду; уверенность в обладании вызывает радость; реальное обладание вызывает само ощущение удовольствия.
Для неприятного объекта: простая идея неприятна. Идея его действия на нас сразу вызывает отвращение; вероятность зла вызывает страх, а уверенность в нём — горе; когда происходит реальное наступление этого зла — происходит болезненное ощущение.

Потом он говорит о прямых эмоциональных эффектах некоторых восприятий. Блестящий цвет может сам по себе вызывать приятное чувство; музыкальный звук может быть «красивым» для слуха; внезапная смена в потоке идей вызывает удивление. Но и здесь он не вводит никаких особых духовных способностей, и всё это объясняется действием возбуждения на чувствительность мозга. Дальше идёт теория сложных страстей. Разные простые эмоции могут одновременно занимать область эмоционального внимания, смешиваться и образовывать новую устойчивую эмоцию. Пример — любовь. Сексуальный аппетит, чувство красоты и дружба, часто возбуждаемые качествами одного и того же человека, сплавляются в одну страсть и затем вызываются уже комплексной идеей любимого лица.

Затем Бьюкенен разбирает эстетические чувства. Красота человеческой фигуры и материальных объектов объясняется через ранние телесные удовольствия. Некоторые авторы, говорит он, выводили чувство красоты из опыта младенца у материнской груди: тепло, мягкость, округлость, питание, запах, вкус, тактильное удовольствие. Бьюкенен не отвергает эти идеи полностью, но считает главным более широкий опыт. Например, твёрдые, угловатые, грубые предметы причиняют боль; и наоборот, мягкие, гладкие, умеренно податливые и криволинейные поверхности приятны для тела. Поэтому округлость, гладкость, мягкость становятся элементами красоты. В животных и человеческих телах к этому добавляются симметрия, цвет кожи, признаки здоровья, живости, силы и сексуальность. Красота пейзажа объясняется так же. Сад, поле, источник, ручей, плоды, цветы, свежий воздух, запахи, воспоминания детства, счастливые животные — всё это связано с множеством чувственных удовольствий. Когда мы видим сельский пейзаж, эти эмоции оживают и сливаются в одно эстетическое чувство. Но здесь нет никакой платонической «идеи прекрасного», здесь задействуются только память тела, запахов и т.д. и т.п.

Дальше рассматривается единообразие и разнообразие, которые эстетики обычно называли главными условиями красоты. Новизна возбуждает мозг через резкий переход; знакомость даёт удовольствие лёгкости и свободного повторения. Хорошая красота требует их смешения, ведь однообразие без новизны становится пресным, а чистая новизна без порядка — слишком резкой. Возвышенное он выводит из детского опыта силы и опасности. В младенчестве многие вещи кажутся огромными, неуправляемыми, страшными, поэтому с ними связывается страх. Но когда взрослый созерцает грандиозный объект, находясь в безопасности, страх очищается от ненависти и практической угрозы, смешивается с чувством силы и даёт «почтительный страх» — sentiment of sublimity. Симметрию Бьюкенен объясняет через средний тип. Мы видим множество форм, размеров и пропорций. Тот объект, который ближе всего к среднему опыту вида, воспринимается легче и потому кажется симметричным. Но иногда крайность может казаться красивой, если она связана с желательными качествами. Например, особая прямизна человеческой фигуры связана с молодостью и активностью; высокая осанка лошади с энергией и духом. Подробнейшим образом разбирается музыка. Удовольствие от неё возникает из красоты самого звучания, из сходства мягких звуков с тактильной мягкостью, из темпа, напоминающего бодрые или торжественные движения, из чередования гармонии и диссонанса, из физиологической предрасположенности слуха к определённым последовательностям звуков, а также из ассоциации музыки с пиршеством, танцем, поэзией, весёлым обществом. Музыкальные чувства могут становиться наследственными в нации через воспитание, моду и подражание.

Идеи про округлости здесь напоминают эстетику Хогарта с его линией красоты, а рассуждения о возвышенном будто бы дублируют эстетические взгляды Бёрка. Но здесь всё это дополняется ещё другими идеями, взятыми из стандартной эстетики как классицизма (как та же тяга к симметрии, и ограничения новизны ради новизны), так и романтизма (любовь к сельским пейзажам, внимание к музыке, допущение резких контрастов и нарушений). Это то, что не трудно заметить только при первом приближении. Польза (utility), тоже входит в красоту. Всё, что служит производству удовольствия, связывается с приятными эмоциями. Поэтому хорошо приспособленное средство к цели кажется нам красивым. Бьюкенен переносит всё это и на литературу, где красота стиля сводится к пользе и гармонии. Ясность, точность, уместность, сила выражения хороши потому, что помогают передать идеи и эмоции; гармония прозы и особенно стиха действует почти как музыка. Он даже сравнивает европейскую и китайскую письменность: европейский писатель заботится о последовательности приятных звуков, а китайский литератор — о последовательности зрительных знаков, красивых для глаза и сильных в передаче мысли.

После эстетики Бьюкенен переходит к социальным страстям. Первичная форма социальной привязанности — любовь младенца к кормилице или защитнику. Ребёнок зависит от неё в удовольствиях и безопасности; она устраняет боль и доставляет пищу, тепло, заботу. Поэтому множество приятных эмоций связывается с её образом, образуя простейшую социальную привязанность. Дружба, возникает, когда к этой привязанности добавляется sentiment of exertion — чувство волевого усилия. Ребёнок начинает действовать вместе с другими ради общего удовольствия. Сначала вместе с кормилицей, потом с товарищами и родственниками. Простая привязанность соединяется с волевым содействием благу другого, и тогда становится дружбой. Когда затем мы абстрагируем общие социальные качества, дружба расширяется во всеобщее благожелательство. Любовь, по Бьюкенену, состоит прежде всего из сексуального аппетита и дружбы; без этих двух элементов она невозможна. Но в каждом конкретном случае к ним могут добавляться красота, тщеславие, корысть, привычка, восхищение, даже жадность или расчёт.

Затем он разбирает антисоциальные страсти. Ненависть или неприязнь, возникает, когда человек, связанный с болезненными переживаниями, не компенсирует их достаточным количеством удовольствий. В детстве это может быть тот, кто причиняет боль или небрежно допускает страдание. Позднее ребёнок абстрагирует вредные свойства людей и формирует общее злое отношение к человеческим порокам или к людям вообще. Но, как замечает Бьюкенен, у обычного человека благожелательные впечатления сильнее, чем опыт человеческой испорченности. Иначе человек становится мрачным и злобным.

Ревность и зависть он выводит из соперничества. Люди часто стремятся к одному и тому же объекту, и успех одного означает разочарование другого. Повторение таких случаев связывает идею соперника и его успеха с болезненным ощущением. Во время борьбы это ревность или завистливое соперничество; после поражения уже зависть. У людей с несчастным темпераментом зависть может стать настолько привычной, что они страдают от успеха других даже без реального соперничества. Гнев, он объясняет как смесь страха, ненависти и чувства волевого усилия. Ребёнок учится сопротивляться небольшим угрозам, и если опасность исходит от разумного существа, тогда к страху добавляется ненависть; тогда как защитное действие добавляет чувство усилия. Повторение сплавляет эти элементы в гнев. Поэтому гнев так телесен. Человек будто уже вступил в борьбу, мышцы готовы действовать, мимика и жесты имитируют нападение. Страх получает отдельное описание. Когда вероятное зло представляется с большой силой, оно захватывает весь сенсориум, вызывает сердцебиение, дрожь, бледность, иногда паралич воли, иногда обморок, иногда необычайную силу бегства или сопротивления. Бьюкенен замечает, что трус, если понимает, что спастись можно только победой, может сражаться сильнее храбреца.

Финал главы посвящён сочувствию и языку страстей. Взрослый человек связывает всякие сильные эмоции с выражением лица, жестом, интонацией, по сути, это язык природы. Здесь Бьюкенен упоминает Эразма Дарвина, который правдоподобно объяснял искусственное происхождение многих таких выражений. Ребёнок очень рано учится понимать эти знаки. К ним добавляется словесный язык страстей. Собранные вместе, мимика, жест, голос и слово могут передавать ребёнку эмоции и чувства почти без потери силы. Поэтому воспитание способно привить почти любое чувство к почти любой идее. Отсюда Бьюкенен делает прямой вывод о колоссальной важности эмоционального воспитания. Его моральная позиция здесь утилитарна, но с осторожной практической поправкой. Сущность добродетели — содействие человеческому счастью. Но нельзя в каждом частном случае полагаться только на расчёт последствий. Человек слаб, невежественен и плохо считает дальние последствия. Поэтому нужны моральные правила и привычки: «Мы должны неизменно сохранять внешние формы добродетели, иначе мы рискуем часто утрачивать саму ее суть». Надо так воспитывать ребёнка, чтобы мысль о преступлении была связана с сильнейшими болезненными эмоциями, а мысль о честном поступке — наоборот, с приятными.

Глава XI. О нраве и темпераменте

Одиннадцатая глава открывается строкой из Поупа: «В людской груди господствующая страсть, Подобно змею Аарона, пожирает всех прочих». Эта цитата задаёт тему: в каждый момент одна страсть или одно чувствование обычно господствует над остальными. Бьюкенен различает характер, или нрав (temper) и темперамент (temperament). Нрав — текущее господствующее чувствование, расположение духа, наиболее энергичная страсть или эмоциональное состояние в данный момент. Темперамент — более постоянная предрасположенность к определённому типу эмоционального возбуждения. В обычной речи эти слова смешивают, но Бьюкенен разводит их. Почти в каждый момент бодрствования или сна, говорит он, в сенсориуме господствует какое-то чувство. Оно может быть вызвано сильным внешним стимулом или ассоциацией с какой-либо идеей. Другие одновременные ощущения и эмоции могут его модифицировать, но если главное чувство очень сильно, оно поглощает слабые или оттесняет их на периферию. Так как характер/нрав происходит из чувственной стимуляции, он подчиняется законам возбуждения. Сильное чувство имеет тенденцию продолжаться после удаления причины. Если человек испугался мнимой опасности, он ещё некоторое время дрожит после того, как понял ошибку; если в это время возникнет неприятная мысль, остаток страха перейдёт в её собственное болезненное чувство и усилит его. Радость, наоборот, легко переходит в любовь, щедрость, благодарность. Музыка или вино размягчают нрав и делают его готовым принять филантропические или любовные идеи. Барабан усиливает мужество солдата.

Затем он вводит закон колебания или обратного перехода. После сильного чувства система легко переходит к противоположному. После красного глаз легче воспринимает зелёное; после гнева может легче прийти сердечность; после надежды — уныние; после веселья — меланхолия. Он даже шутит, что в браке краткая ссора иногда лишь «приправляет» социальные удовольствия. Самый резкий пример — религиозное обращение. Бьюкенен описывает человека со слабым рассудком и восторженным темпераментом, который слушает популярного проповедника о муках ада. Его страхи разрастаются, мысли о грехе и наказании мучают его днём и ночью, адские образы и библейские фразы преследуют воображение. Наконец способность к мрачному возбуждению истощается, происходит резкая эмоциональная разрядка, и человек внезапно переходит от ужаса ада к экстазу небес. Он принимает это за «возрождение» и знак спасения. Выходит, что это не вдохновение свыше, а естественная флуктуация сентиментального возбуждения, и наверное один из самых антирелигиозный фрагментов в книге.

Дальше он показывает, как нрав управляет идеями. Обычно идея вызывает чувство, но иногда чувство само вызывает идеи. Во сне это особенно ясно: неприятное телесное ощущение вызывает сны о ссорах, опасностях, грабителях, пожарах, пропастях; а приятное ощущение вызывает приятные образы. В бодрствовании гнев на человека вызывает воспоминания обо всём дурном, что он делал, о его недостатках, бедности, низких связях, смешных чертах. То есть страсть подбирает себе доказательства. Постоянство чувства необходимо для силы ума. Идеи слишком быстры и летучи; без удерживающего характера они хаотически сменяли бы друг друга, и никакое большое предприятие не было бы возможно. Любознательность, если она достаточно постоянна, удерживает идеи на исследуемом вопросе до завершения работы. Поэтому сила ума, по Бьюкенену, зависит не только от количества идей, но и от интенсивности, постоянства и тонкости чувства. Философский гений требует сильного и постоянного расположения духа, способного концентрировать всю систему идей на одной теме. Он приводит Ньютона и Руссо в качестве примеров:

«Умы Ньютона и Руссо были замечательными примерами силы и стойкости чувственного действия. Ньютон говорил — и, без сомнения, справедливо, — что его интеллектуальные способности не были чем-то из ряда вон выходящим и что его успехи в науке проистекали из терпения в исследованиях; первоначальный мрак и неясность новых предметов уступали лишь его настойчивости и прилежанию. Следовательно, главное достоинство его ума заключалось в упорстве его любознательности или же в постоянстве его душевного склада. Если автор сего труда и достиг некоторой степени умственного превосходства, он должен признать, что обязан этим тем же свойствам своей чувственной возбудимости».

Но для оратора, полководца, человека действия или остроумного трикстера требуется другой тип характера. Там нужна не столько неподвижная концентрация, сколько энергия, быстрота, изменчивость, способность переходить от одного чувства и ряда идей к другому, не теряя главной цели. Философ должен уметь долго держать одну господствующую линию; генерал и оратор — быстро принимать промежуточные чувства и всегда возвращаться к главному.

Разобрав нравы, затем он переходит к темпераменту. У всех людей с нормальными чувствами базовые идеи и базовые страсти сходны, но ассоциации чувств с идеями сильно различаются у отдельных людей и народов. Одна и та же теологическая идея у одного вызывает благоговение, у другого — смех и презрение. Разнообразие людей зависит не только от знания, но и от того, какие чувства с какими идеями связаны. Темперамент может иметь два источника: привычный и природный. Привычный возникает из обстоятельств жизни. Если человек постоянно оказывается в ситуациях, вызывающих определённые чувства, эти чувства становятся лёгкими, готовыми к повторению. Природный темперамент зависит от особенностей возбудимой структуры органов ощущения и соответствующих отделов мозга. И снова, особенно важен желудок, который, вероятно, является главным источником sentimental excitement (интеллектуального возбуждения); у ипохондриков и людей с тонкой конституцией его состояние почти всемогуще влияет на настроение и удовольствие жизни. Темперамент постоянно меняется.

В конце этой главы снова начинается рассуждение о счастье. Бьюкенен считает очевидным, что в человеческой жизни приятные чувства преобладают над мучительными. Всё дело жизни состоит в стремлении к удовольствию и избегании боли. Да, люди часто сталкиваются с неудачами, но большая часть чувств происходит не от обладания объектом, а от идеи обладания, от надежды и желания. Желания и надежды дают более устойчивые и переносимые удовольствия, чем само реальное наслаждение, которое часто слишком интенсивно для организма. Он идёт ещё дальше: возможно, общее устройство человеческого темперамента и обычные стимулы жизни сами по себе уже обеспечивают перевес удовольствия над болью. Различия в положении — раб, гражданин, дикарь, джентльмен — не так решающи, как кажется. Постоянные обстоятельства быстро становятся привычными и перестают сильно влиять на чувства. Нас радует или угнетает главным образом то, что поднимается выше или падает ниже привычного стандарта нашего состояния. В самом конце он говорит о «естественном заблуждении» людей относительно причин своих чувств. Человек редко признаёт, что его настроение вызвано погодой, пищеварением, сном, воздухом, общим состоянием нервов. Он почти всегда приписывает его каким-то мыслям, событиям, надеждам, страхам. Ипохондрик в сырой пасмурный день или после несварения вспоминает беды жизни и ужасы будущего мира и думает, что именно эти идеи сделали его несчастным. Но стоит ему поужинать, хорошо выспаться и проснуться при ясном небе и сухом воздухе — те же проблемы забываются, надежды возвращаются, и он приписывает счастье каким-то внешним перспективам. На деле же, говорит Бьюкенен, идеи часто не вызывают настроение, а только подбираются настроением.

Главы XII-XIV. О вере, разновидностях истины, градации убеждения, снах и фантазиях

Бьюкенен начинает с того, что belief — вера, убеждение, уверенность — до сих пор плохо исследована метафизиками. Что именно происходит в уме, когда человек не просто представляет идею, а верит в неё? Бьюкенен подчёркивает практическую важность этой темы. Споры о вере, убеждениях, религии, морали и политике вызывают не только бытовые конфликты, но даже войны. Вера не состоит в особой «идее достоверности», добавленной к обычной идее. Например, я могу вообразить смерть друга очень ясно, но не верить в неё; затем приходит достоверный вестник и сообщает, что друг умер, — и теперь я верю. Сама картина смерти друга как будто не изменилась. Не прибавилось нового зрительного элемента, не изменился логический состав идеи. Изменилось здесь другое — идея стала действовать на чувства, вызвала скорбь, изменила господствующее эмоциональное состояние (temper). Поэтому Бьюкенен ищет сущность веры не в содержании идеи, а в способе её представления. Он отвергает три варианта.

Во-первых, вера не может состоять в особой комбинации элементов идеи, потому что воображение способно сконструировать почти любую комбинацию, но не способно произвольно заставить нас поверить.
Во-вторых, вера не может состоять в добавлении специальной «авторитетной» идеи, потому что тогда мы могли бы добавлять её по желанию и верить чему угодно.
В-третьих, вера не есть особое неизменное чувство, сопровождающее все убеждения, потому что чувства, связанные с убеждениями, различны. Смерть друга вызывает горе, доказательство теоремы — интеллектуальное удовлетворение, а ожидание добра — надежду.

Остаётся его собственный ответ: вера есть энергия, сила, преобладающая интенсивность представления. Идея, в которую мы верим, не обязательно бывает яснее фантазии. Фантазия может быть очень яркой и детальной. Но веруемая идея сильнее как действие ума. Она имеет больше силы, чем её противоположность, и поэтому господствует над соперничающими представлениями. Отсюда его формула: вера относится к идеям так же, как расположение духа, нрав (temper) относится к чувствам. Господствующее чувство образует temper; господствующая идея, вместе со связанными с ней ассоциациями, образует веру. Дальше Бьюкенен различает ясность и силу. Можно иметь ясную, детальную, но слабую фантазию; можно иметь туманное, но практически несомненное восприятие. Например, человек в тумане видит неясный силуэт и всё же уверен, что это человек; при этом он может очень ясно вообразить человека над облаками, но не поверить в него. Значит, вера зависит не от чёткости, а от силы представления.

Затем Бьюкенен показывает, почему вера управляет поведением. Пока идея остаётся простой фантазией, она не меняет поведение. Но если она получает энергию настоящей веры, то она меняет чувства, желания и решения. Нельзя действовать без некоторой веры в факты, средства, последствия и цели. Однако одной веры тоже мало! Объект должен ещё затрагивать желание, страсть, склад души. Человек может верить, что предприятие легко и успешно, но если цель ему безразлична, то он не начнёт действовать. Так Бьюкенен связывает веру с волей.

В XIII главе Бьюкенен переходит от анализа веры к индукции. Он хочет показать, что во всех нормальных случаях степень веры соответствует степени энергии представления. Сначала он определяет слово truth. Истина — это соответствие наших идей природе. Индивидуальная идея истинна, если она является тем действием сенсориума, которое внешний объект естественно вызывает в здоровом уме. Сложная пропозиция истинна, если комбинация идей соответствует реальной комбинации вещей, свойств или событий. Если я говорю, что Лексингтон состоит из деревянных, кирпичных и каменных домов, и это соответствует факту, суждение истинно. Если я добавляю туда мраморные дворцы, которых нет, суждение ложно. Он различает два больших класса объектов веры: (1) факты или реальные события, и (2) абстрактную природу вещей.

Примеры фактов: Брут убил Цезаря, Лондон столица Британии, Бонапарт император Франции.
Примеры абстрактных истин: целое больше части, животная жизнь есть физический эффект, убийство тирана политически невыгодно. Последний пример показателен: Бьюкенен спокойно включает морально-политическое суждение в область вероятных общих истин, а не в область вечного закона.

Высшая степень веры в фактах возникает из perception — непосредственного чувственного восприятия. Восприятие сильнее любой идеи памяти или воображения. Если я вижу книгу с надписью «Euclid’s Elements», я могу по ассоциации ожидать геометрию; но если открываю и нахожу Новый Завет, то восприятие сразу разрушает прежнее ожидание. В абстрактных науках аналогом восприятия является интуитивная очевидность. Но здесь интуиция не мистическая, а скорее результат самых ранних, постоянных и неразрывных сочетаний идей. «Целое больше части», «два и два составляют четыре», «материя геометрически объёмна», «цвет протяжён» — такие суждения невозможно отрицать не потому, что их внушает чистый разум свыше, а потому что соответствующие сочетания идей формировались с первых актов опыта и повторялись бесчисленное число раз. Затем идет память. Она слабее непосредственного восприятия, потому что восприятие всегда может её опровергнуть. Но среди представлений о прошлых событиях память имеет высшую силу. Событие, однажды пережитое с энергией восприятия, оставляет более прочную комбинацию идей, чем простая фантазия. Однако память ослабевает, если событие редко вспоминается, было малозначительным или не сопровождалось сильным чувством.

Второй уровень в абстрактных истинах — демонстрация. Она даёт уверенность ниже интуиции, но выше вероятности. Теорема о квадрате гипотенузы не так самоочевидна, как «целое больше части», но доказательство связывает её с более простыми и очевидными положениями. Здесь он использует Евклида как основной пример математического знания. Ниже идут вероятные факты и вероятные истины. Вероятный факт устанавливается через причинную связь с тем, что воспринимается или помнится. Например, я верю в Лондон как столицу Британии или в Бонапарта как императора Франции через цепи свидетельств, памяти, письменных сообщений и привычного доверия к человеческому сообщению. Но эта связь не рационально прозревается как внутренняя необходимость. Мы не видим самой силы причины. Здесь Бьюкенен явно идёт вслед за Юмом. Вывод от причины к следствию основан на привычке, ассоциации идей. Но он снова материализует Юма, потому что привычка есть не просто психологическая склонность, а устойчивая дорожка нервного возбуждения. Вероятные истины составляют почти все науки, кроме математики. То есть метафизику, логику, критику, мораль, политику, медицину, музыку, натуральную философию, химию. Туда же он относит собственные тезисы: «животная жизнь есть результат организации», «разум есть органическое состояние материи», «добродетель необходима для гражданского общества». Он считает свой материализм вероятной научной истиной, а не интуитивной аксиомой.

Низшая область — possibility. Возможный факт согласуется с общим опытом, но не связан причинно с каким-либо удостоверенным фактом. Поэзия и роман должны принадлежать к этой области. Они возможны, но не имеют силы веры. С другой стороны невозможность — это либо то, что противоречит интуитивной истине, либо то, что противоречит текущему чувственному восприятию. В конце главы он резюмирует свою теорию. Вера состоит в живости представлений; истина есть ассоциация идей, соответствующая реальной комбинации вещей; простые, ранние и привычные комбинации дают самую сильную связь идей; более сложные, редкие и неопределённые дают слабую вероятность; факты получают достоверность от восприятия, памяти или причинной связи с воспринятым и запомненным.

Университет с которым связана жизнь Бьюкенена

XIV глава рассматривает «аномальные» случаи веры, то есть то, что может показаться возражением против его теории. Первый вопрос это согласованность. Бьюкенен говорит, что система идей копирует систему природы. Ассоциация выполняет в мире идей ту же функцию, какую порядок причинности выполняет в природе, то есть связывает элементы в устойчивые ряды и группы. Согласованность это внутренняя гармония идей, соответствующая порядку природы. Но система вполне может быть совершенно непротиворечивой, и всё же быть ложной. Если исходные элементы неверны, вся конструкция может быть логически гладкой, но фактически ошибочной. Отсюда он объясняет силу систем, теорий и исторических рассказов. Простая, связная, внутренне согласованная теория легко производит веру, даже если её основание ошибочно. Люди часто принимают связность за истинность.

Затем он разбирает образ, аналогию и метафоры. Они переносят энергию чувственной идеи на абстрактное положение. Когда доктор Раш объясняет жизнь сравнением организма со скрипкой, он убеждает читателя не столько доказательством, сколько ясностью и чувственной силой сравнения. Удачная фигура усиливает впечатление истины. Но он видит в этом опасность, ведь моральные науки полны метафорических терминов, и люди легко принимают свойства исходного чувственного образа за свойства абстрактной идеи. Далее он переходит ко снам. Во сне все идеи сопровождаются безусловной верой. Это, по Бьюкенену, подтверждает его теорию, потому что сновидения не имеют доказательств, часто нелепы, но в данный момент обладают максимальной энергией среди имеющихся идей. Мы принимаем их за восприятия не потому, что они действительно чувственные, а потому что в обычной жизни самая сильная сенсориальная деятельность обычно идёт от восприятия; во сне сильнейшая внутренняя идея по привычке приписывается тому же источнику. В грёзах наяву (мечтательности), бреду и безумии внутренние идеи получают такую силу, что превосходят обычное восприятие. При мании некоторые нелепые комбинации идей становятся настолько сильными, что ни интуиция, ни чувственные данные не могут их устранить.

Затем он рассматривает художественную фикцию. Почему роман или театральная постановка волнуют нас, но не заставляют верить буквально? Потому что, пока внимание сохраняет связь с чувственными условиями — книгой, голосом оратора, сценой, актёрами, зрителями, — восприятие и память удерживают более сильные ассоциации, которые сообщают нам, что это фикция. Но художественная фантазия всё же может сильно изменить расположение духа, вызвать слёзы, страх, восторг, сочувствие. В этом смысле она действует почти как реальность, но не достигает полного уровня веры или убежденности. Очень важен раздел о чудесном. У необразованных людей, говорит Бьюкенен, чудесные рассказы особенно легко вызывают временную веру. Новизна, грандиозность, необычайность, религиозная значимость или ужас занимают всё внимание, усиливают чувства, а чувства усиливают представление. Если не вмешивается сильное противоречащее восприятие или память, возникает вера. Так он объясняет происхождение популярных религий варварских веков, ведь они держатся не на доказательствах, а на силе чудесного впечатления. Далее он полемизирует с неким Стюартом, вероятно, с Дугалдом Стюартом. Стюарт утверждал, что мы как будто верим в идеи, пока обращаем на них внимание. Бьюкенен возражает: внимание даёт ясность и центральное положение идеи, но не обязательно даёт ей преобладающую энергию. Можно внимательно смотреть на чёрный уголь в огне, хотя яркое пламя рядом объективно производит более сильное зрительное возбуждение. Так же можно внимательно рассматривать ложную идею, не веря в неё.

Один из лучших фрагментов главы — анализ спора. Различие мнений неизбежно, потому что люди получают разные воспитания, разные ассоциации, разные чувства, разные интересы. Мнения в религии, морали и политике особенно устойчивы, потому что они ранние, эмоциональные и связаны с самолюбием, страхом, надеждой, партией, семьёй, честолюбием. Поэтому спор редко исправляет убеждения. Напротив, каждый спорщик считает свои доводы очевидными, а доводы противника — слабыми и нечестными. Появляется раздражение, затем подозрение в заблуждениях и лживости, затем ненависть. Если действительно хочешь изменить мнение человека, не начинай с агрессивного доказательства. Надо сначала вызвать чувство солидарности и такие чувства, которые соответствуют нужному мнению. Последний раздел главы — предубеждение, или предрассудок. Предрассудок есть ложная ассоциация идей, получившая достаточную силу и связность, чтобы вызвать веру. Источников у этого много, это и ошибочное восприятие, неверная память, ложное причинное объяснение, софистическая демонстрация, плохой анализ, плохая индукция. Но Бьюкенен выделяет два главных источника: воодушевление и авторитет.

Восторженный темперамент — усиливает идеи, совпадающие с господствующим чувством. Если человек с таким темпераментом созерцает религиозную тайну, моральный догмат или политический миф, всё желаемое, чудесное или поддержанное малейшим авторитетом легко получает доверительную силу. Но для массового распространения предрассудка нужен авторитет, особенно родительское внушение. Здесь Бьюкенен даёт резкую критику наследования религии и политических взглядов. Ребёнок рано доверяет словам матери, няни, семьи, потому что в домашней жизни речь в основном соответствует вещам. Это доверие к человеческому свидетельству формируется раньше критики. Пока вера в показания авторитета максимальна, родитель внедряет свои религиозные и политические догмы, и они часто становятся почти неразрушимыми. Поэтому сын обычно наследует религию и политические взгляды отца.

Финальный выпад довольно жёсткий. Он называет Троицу противоречащей интуитивным аксиомам геометрии, транссубстанциацию — варварской и противоречащей чувственному восприятию идеей поедания человеческой плоти и крови «в честь князя мира», а человеческие жертвоприношения — примером того, как дикое воображение связывает жестокость с религиозной заслугой. Почти любую абсурдную комбинацию идей и чувств можно внедрить в младенческий ум с силой интуитивной истины, если соединить воодушевление и авторитет. Но он заканчивает не полным разрушением воспитания, и признаёт, что воодушевление и авторитет могут служить и истине, а некоторые чувственные предрассудки пока необходимы гражданскому обществу: они систематизируют и усиливают моральное поведение.

Глава XV. О воле

Последняя глава посвящена воле, но Бьюкенен фактически разбирает не «свободную волю» в привычном метафизическом смысле, а механизм волевого действия. Он хочет показать, что воление не является особой самостоятельной способностью души. Оно не сидит внутри человека как некий духовный начальник, отдающий приказы телу. Воление, по Бьюкенену, складывается из обычных процессов: представления, желания, убеждения, связи действий между собой и мышечного движения. Бьюкенен начинает с критики старой метафизики способностей. Философы, говорит он, слишком часто объясняли непонятное тем, что просто называли это отдельной «способностью»: память, воображение, суждение, воля и так далее. Но такое объяснение ничего не объясняет. Если сказать, что человек двигает рукой потому, что у него есть способность двигать рукой, это лишь переименование факта. Наука должна показать, из каких элементов складывается действие, а не придумывать для каждого действия отдельную внутреннюю силу. Локк, напоминает он, уже высмеивал такие подходы, однако после Локка эта практика только разрослась. Философия должна не умножать сущности, а упрощать объяснения. Если каждое действие ума объявлять особой внутренней способностью, то наука не продвигается, а откатывается назад. Можно бесконечно придумывать «способность помнить», «способность судить», «способность желать», «способность воображать», но всё это будет только словесной декорацией. Настоящее объяснение должно показать, как сложное действие возникает из более простых процессов.

Отсюда Бьюкенен переходит к развитию ребёнка. Новорождённый, по его мнению, ещё не обладает настоящей волей. У него есть ощущения, страдания, удовольствия, беспокойные движения, но он не может сознательно поднять руку, указать пальцем или выполнить движение как средство для цели. Воля появляется постепенно. Сначала тело двигается непроизвольно: ребёнок кричит, вздрагивает, шевелит руками и ногами, меняет положение. Некоторые из этих движений случайно приносят облегчение или удовольствие. Постепенно между представлением движения, желанием получить результат и самим мышечным действием устанавливается прочная связь. Так непроизвольное движение превращается в произвольное. Поэтому воля у Бьюкенена — это не простая духовная сила, а сложный приобретённый механизм. Чтобы действие стало волевым, нужно несколько условий: (1) человек должен представить само действие; (2) он должен желать его выполнить; (3) он должен верить, что действие возможно и приведёт к нужному результату; (4) наконец, это представление и желание должны быть уже связаны с соответствующим мышечным движением. Если одного из этих элементов нет, воля не срабатывает. Можно желать выйти из тюрьмы, но если человек убеждён, что дверь не сломать, движение не начнётся. Можно представить неприличный поступок и даже иметь слабое желание его совершить, но если сильнее страх, стыд или привычка к приличию, действие будет подавлено.

Так Бьюкенен объясняет и обучение. Ремесленник, музыкант, ребёнок, ученик — все проходят один путь. Сначала видят или слышат нужное действие, затем пытаются его повторить, делают это грубо и неловко, затем через упражнение связывают представление с точным движением. То, что сначала требовало напряжения, потом совершается легко. Воля здесь почти совпадает с обученной телесной привычкой: мозг, желание и мышцы начинают работать как единая цепь. Затем он разбирает чувство усилия. Сторонник свободной воли мог бы сказать, что мы прямо чувствуем, как «приказываем» телу. Бьюкенен отвечает на это, что мы чувствуем не особую духовную власть, а телесное и мозговое напряжение, которое сопровождает переход возбуждения к мышцам. Такое напряжение бывает и в непроизвольных состояниях, например при судорогах, когда человек вовсе не хочет движения. Значит, само чувство усилия не доказывает существования свободной духовной воли. Против идеи абсолютно свободной воли Бьюкенен выдвигает простой аргумент. Если воля не зависит от желания, удовольствия, страдания, убеждения и мотива, то она становится не достоинством человека, а опасной случайностью. Такая воля могла бы толкнуть человека в огонь или заставить удариться головой о стену без всякой причины. Поэтому разумнее считать, что действие всегда определяется преобладающим желанием, представлением цели, ожиданием успеха и сложившимися привычками.

В конце главы он переносит эту мысль на мышление. Мы не управляем мыслями так же, как рукой. Чтобы захотеть подумать определённую мысль, надо уже заранее иметь эту мысль. Поэтому рассуждение не является прямым приказом воли. Когда человек хочет доказать теорему или решить задачу, его желание просто удерживает внимание на предмете, а дальше идеи возникают по законам привычки, связи и прежнего опыта. Если нужная комбинация находится — задача решена; если нет — человек утомляется и прекращает усилие. В этом смысле память, воображение, рассуждение и суждение тоже не отдельные духовные способности, а разные формы работы одного и того же мозгового механизма.

Приложения

Первое приложение посвящено дополнительным замечаниям об ассоциации. Бьюкенен отвечает критикам Юма, которые утверждали, что младенец слишком рано доверяет свидетельству и выводит причины из следствий, чтобы это можно было объяснить привычкой. Он возражает, что привычки и ассоциации могут формироваться почти мгновенно. Для доказательства он приводит опыты с головокружением после вращения и с наблюдением быстрого ручья: мышцы глаз и сетчатка быстро приобретают временную привычку, из-за чего неподвижные предметы потом кажутся движущимися. Если такие привычки возникают за минуты, то ранние детские ассоциации причинности и доверия к речи вполне могут возникать очень рано. Второе приложение — «Гипотезы о физиологии мозга». Здесь он стремится подкрепить свою теорию сенсорных отделов мозга анатомическими данными. Он связывает зрительные бугры (thalami optici) со зрительными идеями, четверохолмие — с дополнительными зрительными функциями, полушария большого мозга — с «отделом чувств» (областью эмоций и общей чувствительности), а полосатые тела и мозжечок — с вспомогательными отделами. Третье приложение — словарь технических терминов. Оно нужно потому, что Бьюкенен вводит собственный аппарат: Действие/возбуждение, возбудимость, ощущение, чувство, чувствительность, ассоциация и другие.

Так что в итоге перед нами не просто провинциальный американский трактат о «человеческой природе», а одна из ранних и довольно цельных попыток построить материалистическую психологию на физиологическом основании. Бьюкенен берёт локковский сенсуализм, юмовскую теорию привычки и причинности, гартлианскую ассоциацию идей и дарвиновскую физиологию возбуждения, но собирает всё это в более телесную и потому особенно интересную систему. Ум для него не самостоятельная духовная субстанция, а особое состояние организованной материи; идеи — повторения мозговых действий; страсти — переработанные удовольствия и боли; вера — энергия представления; воля — приобретённая связь между желанием, убеждением и мышечным движением. Религиозное воодушевление, политические убеждения, моральные привычки, эстетические вкусы, характер и даже гениальность оказываются не дарами свыше, и не проявлениями чистого разума, а результатами организации тела, силы ощущений, воспитания, повторения и ассоциации. Конечно, у Бьюкенена много устаревшей физиологии, наивных мозговых локализаций и спорных медицинских догадок, но направление мысли здесь важнее ошибок деталей. Это именно тот тип раннего материализма, который ещё не дошёл до языка поздней нейрофизиологии, но уже последовательно разрушает старую метафизику души. Поэтому Бьюкенена стоит читать рядом с Локком, Гартли, Юмом, Эразмом Дарвином, Белшемом и ранними физиологическими материалистами XIX века. Он является одним из тех забытых авторов, через которых видно, как сенсуализм постепенно превращался в современный физиологический материализм и утилитаризм.

Tags:

гедонизм, Кабанис, материализм, наука, утилитаризм, физиология, философия, эпикуреизм

ECHAFAUD

ECHAFAUD